«Цифровой рубль — это не про удобство и не про слежку. Это про выживание системы»

А. Гризов: Тимур, давай сразу перейдем к сути происходящего. С 1 июля 2027 года ФНС сможет запрашивать IP-адреса, данные об устройствах, номера телефонов и идентификаторы SIM-карт по операциям с цифровым рублем. Это не напоминает тебе слежку? Или это «что-то другое»?

Т. Аитов: Это не слежка. Это завершение создания нашей суверенной архитектуры. Если смотреть на упомянутую тобой новость без контекста — да, выглядит как расширение контроля. Но цифровой рубль — не просто «еще один способ оплаты». Это элемент суверенной финансовой инфраструктуры, которую мы строим последние несколько лет. И доступ ФНС к метаданным — не отдельная мера, а своего рода замок на двери, которая до этого была, мягко говоря, приоткрыта.

А. Гризов: «Замок на двери» — звучит красиво. Но давай конкретнее — что именно меняется технологически? Но прежде чем ты ответишь, хочу напомнить один момент, который мне кажется ключевым для всего нашего разговора.

Мы ведь жили в мире, где еще не так давно карты Visa и Mastercard выступали глобальными фетишами. Помнишь это время? Когда наличие золотой карты было статусом, когда банк гордился тем, что он подключен к международной платежной системе, когда трансграничный платеж шел два дня, и это считалось нормой. Тогда казалось, что мир становится проще: глобализация, единые стандарты, один кошелек на все страны. А сейчас выясняется, что эта простота была хрупкой. И мы строим новую инфраструктуру, которая в чем-то проще, а в чем-то гораздо сложнее — сложнее в том, о чем мы даже не думали, когда радовались карте Visa. Ты согласен, что эти моменты надо сегодня учитывать в любом разговоре о платежной инфраструктуре?

Т. Аитов: Конечно, согласен, – это очень важный ракурс. Мы действительно прошли путь от гордости за подключение к глобальным системам до понимания, что глобальная инфраструктура — это не нейтральная среда, а пространство, где решения принимаются не нами. Visa и Mastercard были удобны, но они были и точками зависимости. И когда эту зависимость использовали как инструмент, стало ясно: простота, о которой мы мечтали, обернулась уязвимостью, о которой мы не думали.

Новая инфраструктура стала проще: расчеты внутри контура идут быстрее, учет централизован, контроль точечный. Но заметно сложнее в другом: она требует от нас понимания архитектуры, а не просто умения пользоваться картой. Раньше можно было не думать о том, как устроен SWIFT, — он просто работал. Теперь нужно думать. Это цена суверенитета: он не дается бесплатно, он требует компетенций и внимания.

И еще хочу добавить к предложенному тобой ракурсу одну мысль, которую мы часто упускаем. Независимость от внешних шлюзов — это не то же самое, что независимость от внешних экономических ограничений. Мы можем построить контур, который технически неуязвим для отключения от SWIFT, но это не отменит санкций, не откроет замороженные резервы, не снимет ограничения на экспорт технологий. Цифровой рубль решает инфраструктурную задачу — он дает нам канал, который работает автономно. Но он не решает политическую задачу. Это важно понимать, чтобы не создать иллюзию, что техническое решение автоматически снимает еще и все внешние ограничения. Решение вопросов инфраструктуры — это условие, но не замена экономической и геополитической работы.

И уж если быть совсем точным, есть еще одна развилка, которую пока почти не обсуждают открыто. Я и сам не стал бы утверждать, что мы к этой теме готовы. Техническая автономность контура — необходимое, но не достаточное условие. Если платежная инструкция все равно видна внешнему наблюдателю на каком-то участке маршрута, вторичные санкции никуда не уходят. Разговор о следующем шаге — это уже не про цифровой рубль как таковой, а про динамическую маршрутизацию платежей и сокрытие участников расчета. Это отдельная и гораздо более сложная история, и она выходит за рамки сегодняшней архитектуры ЦР.

А. Гризов: То есть цифровой рубль — это не финал, а первый слой?

Т. Аитов: Да. И следующий слой — это уже не про учет, а про маршрутизацию. Но это разговор не сегодняшнего дня.

Тимур Аитов

Теперь конкретно по твоему вопросу. Три вещи меняются технически. Первое: метаданные становятся доступными для запроса. Здесь ключевые слова — «для запроса». IP-адреса, сведения об устройствах, номера телефонов, идентификаторы сим-карт.

Второе: появляется единая точка данных — не нужно обходить десятки банков.

Третье: возникает возможность связывать операции через устройства. Если два кошелька использовались с одного гаджета, это становится видно.

Важная деталь, которую почти никто не оговаривает. IP-адрес клиента видит на самом деле именно банк, а не платформа ЦБ. Платформа видит IP банка-посредника. Чтобы ФНС получила данные конечного пользователя, их должен передать банк. Передаются ли они на платформу и в каком объеме — не знаю, но сомневаюсь, что это уже так. Данная процедура определяется нормативными актами, которых пока нет.

А. Гризов: То есть обсуждаемая новость несколько опережает реальность?

Т. Аитов: Новость описывает право, а не механизм. Право запрашивать — у нас появилось. А сам механизм, очевидно, будет утвержден позднее.

И вот опять интересное! В классической банковской системе технические данные об операциях — побочный продукт. Они есть в логах, но они распределены между банками и платежными системами, хранятся ограниченное время, не всегда легко доступны в структурированном виде. В цифровом рубле эти данные могут и, очевидно, должны будут фиксироваться как атрибут операции. Это сразу меняет их статус: из побочного продукта они превращаются в элемент архитектуры.

А. Гризов: Допустим, но мы вправе задать вопрос — зачем это все? Не проще ли было оставить цифровой рубль просто удобным инструментом расчетов?

Т. Аитов: Дело в том, что удобство ЦР — не главная задача. Главная задача — обеспечить устойчивость. До 2022 года наша финансовая система была глубоко интегрирована в глобальную инфраструктуру. Расчеты шли через корреспондентские счета в западных банках, межбанковские сообщения — через SWIFT, клиринг — через европейские и американские системы. Эта интеграция работала десятилетиями и казалась естественной.

Но у нее была структурная уязвимость: она зависела от решений внешних игроков. И, как мы видим, в 2022 году эта уязвимость реализовалась. Семь российских банков отключили от SWIFT в марте, потом список расширился. Корреспондентские счета заблокировали. Расчеты в долларах и евро для большинства банков стали технически невозможны.

Это был не просто санкционный удар. Это было отключение от глобальной финансовой инфраструктуры. И ответ на него не мог быть косметическим.

А. Гризов: И первым ответом стала СПФС. Но насколько она действительно решает проблему?

Т. Аитов: СПФС решает только одну задачу: передачу сообщений. Это важное уточнение, которое часто теряется в дискуссиях. СПФС — не платежная система и не клиринг. Это канал доставки данных о платежах. Сами расчеты по-прежнему требуют корреспондентских отношений между банками. СПФС заменяет SWIFT как способ передать сообщение, но не устраняет зависимость от счетов в банках-корреспондентах.

К 2024 году к СПФС подключились более 150 иностранных участников из 20 стран. Но это все равно лишь первый контур. Для полноценного суверенитета нужен следующий шаг — собственный контур денежного обращения...

А. Гризов: …И этим шагом, с твоей точки зрения, стал цифровой рубль. В чем его принципиальное отличие от безналичных денег – давай напомним читателям.

Т. Аитов: Отличие в архитектуре. Безналичный рубль хранится на счете в коммерческом банке. Банк ведет запись остатка, проводит платежи, хранит логи. Информация распределена между банком-отправителем, банком-получателем и платежной системой. Каждый участник видит только свою часть картины.

Цифровой рубль — это запись на счете цифрового рубля на платформе Банка России. Не в коммерческом банке, а напрямую у регулятора. Банк здесь выполняет роль интерфейса (привратника, как я его называю): через приложение банка клиент подает команду. Эмиссия концентрируется у ЦБ. Учет централизуется: одна платформа, одна база данных, один оператор. Расчеты внутри цифрового рубля не проходят через внешние клиринговые системы. Управление ликвидностью становится точечным.

Существующая классическая двухуровневая система, где деньги создаются коммерческими банками, дополняется одноуровневым контуром, в котором государство управляет денежным обращением напрямую.

А. Гризов: Ты сказал «дополняется», а не «заменяется». Это важная оговорка для банков?

Т. Аитов: Принципиальная. Двухуровневая система не исчезает, и цифровой рубль существует параллельно с ней. Банки не перестают создавать деньги в процессе кредитования. Но появляется контур, который работает по другим правилам и не зависит от внешних инфраструктур. Это не замена, это, если хочешь, страховка.

А. Гризов: Хорошо, но вернемся к метаданным. Ты говоришь, что это элемент архитектуры. Но многие все равно прочитают это как «слежку». Что ты можешь сказать им?

Т. Аитов: Что они смотрят на отдельную деталь, а не на картину в целом. В суверенном контуре метаданные — не инструмент слежки, а инструмент управления. Система, которая видит свои операции полностью, устойчивее системы, которая видит их фрагментарно.

Возьми хотя бы дропперство. Человек, который предоставил свой кошелек для транзита чужих денег, может даже не знать об этом. Привязка к устройству и SIM-карте позволяет увидеть, что фактически операциями управляет не владелец кошелька, а третье лицо. Это защита не только государства, но и самого человека.

Или еще одна тема — дробление бизнеса. Предприниматель регистрирует несколько ИП, чтобы остаться на спецрежиме. Формально это разные лица, разные счета, разные кошельки. Но если операции идут с одного устройства, цифровой отпечаток выдает связь. Раньше такие связи приходилось собирать через допросы и встречные проверки. Теперь это будет видно технически.

А. Гризов: Но здесь есть риск ошибки. Один IP-адрес может использоваться сотнями людей через NAT. Одно устройство может быть общим в семье или офисе. Как быть с этим?

Т. Аитов: Ты прав, и это важнейшая оговорка. Совпадение IP-адреса или идентификатора устройства — это сигнал для проверки, а не доказательство. IP может быть динамическим или общим через NAT. Один идентификатор может использоваться несколькими людьми на одном устройстве. Окончательный вывод должен делаться по совокупности данных, а не по одному признаку.

Под «данными об устройстве» могут пониматься разные вещи: модель и операционная система, рекламный идентификатор — IDFA на iOS, GAID на Android, отпечаток браузера. MAC-адрес приложениям вообще недоступен — с iOS 7 и Android 6 он рандомизируется и скрыт. IMEI тоже недоступен обычным приложениям с Android 10. Поэтому корректнее говорить не о «MAC-адресах», а о неких идентификаторах, которые считывает мобильное приложение банка. Перечень таких идентификаторов должен определяться нормативными актами.

Для скептиков подчеркну: мы не изобретаем какой-то уникальный «отечественный контроль». FATF в июне 2025 года пересмотрел Рекомендацию 16 — так называемое «Travel Rule». Теперь для трансграничных переводов выше 1000 долларов или евро требуется стандартизированный набор данных: имя, адрес, дата рождения отправителя и получателя. Изменения должны вступить в силу к концу 2030 года. По данным FATF на 2026 год, 83% опрошенных юрисдикций уже приняли соответствующее законодательство. Мир движется не к сокрытию, а к раскрытию. И Россия здесь не исключение — она в общем тренде, просто со своей спецификой.

А. Гризов: То есть даже технически сама новость сформулирована неточно?

Т. Аитов: Новость описывает право в общих чертах. Детали — конечно, в нормативных актах, которые еще не приняты. Это нормально для этапа, когда объявлено направление, а не механизм.

А. Гризов: Давай опять посмотрим на мировую картину. Мы не первые, кто строит CBDC — цифровую валюту центрального банка. Чем подход Банка России отличается от подходов других ЦБ?

Т. Аитов: У каждого проекта — своя логика. Китай развивает цифровой юань как инструмент внутреннего контроля и международных расчетов в обход доллара. Пилоты охватывают более 260 миллионов зарегистрированных кошельков, система интегрирована с WeChat Pay и Alipay. Китай также тестирует трансграничные расчеты с ОАЭ, Таиландом и Гонконгом.

ЕС обсуждает цифровой евро как защиту от частных криптовалют и укрепление роли регулятора. Проект на стадии разработки, решение о запуске ожидается не раньше 2027 года. Ключевой вопрос — приватность: европейские регуляторы ищут баланс между контролем и защитой данных.

США изучают цифровой доллар осторожно. Его, собственно, и нет: Федеральная резервная система не торопится с запуском, а ее опасения вызывают вопросы приватности, роли частных банков и потенциального влияния на долларовую систему.

Мы же строим цифровой рубль в условиях санкционного давления. Поэтому наша логика — не просто цифровизация, а обеспечение устойчивости финансовой системы при отключении от внешних инфраструктур. Это не догоняющая внешний мир модель. Это адаптация к условиям, в которых суверенитет финансовой системы перестал быть абстракцией и стал практической задачей.

А. Гризов: Но если цифровой рубль — это про устойчивость, почему о нем так мало говорят в этом ключе? Почему обсуждение сводится к «слежке» и «контролю»?

Т. Аитов: Потому что контроль — это то, что касается каждого лично. А устойчивость системы — это абстракция, пока система не дала сбой. В 2022 году такой сбой произошел, и стало понятно, что зависимость от внешних шлюзов — это не теоретический риск, а практическая уязвимость. Но общественная дискуссия всегда движется медленнее, чем технологические решения. Вот и мы занялись просветительством.

Кроме того, есть привычный для СМИ информационный шум. Новость про метаданные подается как «ФНС получит доступ к вашим устройствам». Технически это не так: ФНС получит только право запрашивать определенные данные в рамках проверок. Но кликбейт работает быстрее, чем аналитика.

А. Гризов: Хорошо, но давай тогда совсем честно. Есть ли в этом нововведении риски для обычных людей? Не для схемщиков, не для дропперов, а для законопослушных граждан?

Т. Аитов: Риски есть всегда, когда речь идет о расширении доступа к данным. Но здесь важно понимать несколько вещей.

Первое: метаданные сами по себе не являются основанием для проверки. Они рассматриваются в совокупности с другими признаками. Если ты платишь налоги и не прячешь доходы, твои IP-адреса никого не заинтересуют.

Второе: порядок запроса будет аналогичен действующим процедурам по банковским счетам. Это не автоматический доступ в реальном времени, а запрос в рамках проверки.

Третье: риски ошибки есть, и они связаны с тем, что совпадение IP или устройства — это сигнал, а не доказательство. Но это уже вопрос правоприменения, а не архитектуры.

А. Гризов: А что ты скажешь тем, кто говорит: «Я не хочу, чтобы государство знало, с какого устройства я плачу»?

Т. Аитов: Я скажу, что это выбор между приватностью и устойчивостью. В условиях, когда внешние шлюзы могут быть отключены в любой момент, наличие собственного контура — не роскошь, а необходимость. И этот контур требует контроля. Можно спорить о балансе, но нельзя отрицать, что система, которая видит свои операции полностью, устойчивее системы, которая видит их фрагментарно.

Это не значит, что нужно отказаться от дискуссии о приватности. Это значит, что дискуссия должна быть честной: мы говорим не о «слежке», а о том, какой уровень контроля необходим для устойчивости платежной системы.

А. Гризов: Стоп–стоп–стоп! Ты сейчас говоришь очень уверенно, но я тебя давно знаю. Неужели у тебя самого нет никаких сомнений на этот счет? Все действительно так гладко?

Т. Аитов: Сомнения, конечно, есть.

Первое. Мы строим архитектуру, которая требует высокой степени доверия к государству. А доверие — не технологическая категория. Можно построить идеальную систему учета и контроля, но если у людей нет доверия к тому, как эти данные будут использоваться, система будет восприниматься как угроза, а не как защита. Это не решается нормативными актами.

Второе. Я не уверен, что мы успеем создать адекватную нормативную базу к 2027 году. Право запрашивать метаданные — есть. Механизм — будет. Но между этими двумя точками лежит огромный объем работы: регламенты, сроки хранения, перечень операторов, порядок обжалования. Если этот объем не будет сделан качественно, мы получим право без механизма. А это худший из вариантов.

Третье. Есть риск, что технический контроль станет самоцелью. Что система, которая создавалась для устойчивости, начнет работать на контроль ради контроля. Это не про цифровой рубль конкретно — это про любую инфраструктуру, которая дает государству много данных. Здесь нужны «сдержки и противовесы», как принято говорить, и я не уверен, что они заложены в полном объеме.

А. Гризов: Вот это уже честнее! Спасибо тебе.

Т. Аитов: Я не хочу, чтобы меня воспринимали как эксперта, который все понимает, но на публику говорит: «Все хорошо, система все решит». Система — это всего лишь инструмент. Как она будет работать, зависит от того, как ее настроят. И здесь есть вопросы, на которые у меня пока нет ответов.

А. Гризов: Что дальше? Каких шагов стоит ожидать после 2027 года?

Т. Аитов: Здесь несколько направлений. Расширение трансграничных сценариев: цифровой рубль может стать инструментом расчетов с партнерами по ЕАЭС, БРИКС и другим объединениям. Интеграция с СПФС: два контура — передача сообщений и денежное обращение — могут быть объединены в единую инфраструктуру.

Развитие нормативной базы: порядок запроса метаданных, сроки хранения, перечень операторов — все это будет уточняться. Появление новых сервисов: на базе цифрового рубля могут появиться смарт-контракты, целевые выплаты, автоматизированные расчеты.

Но главное — это не технологические детали. Главное — это то, что мы строим финансовую систему, которая работает автономно и не зависит от внешних решений. И даже цифровой рубль — это не финальная точка. Это элемент более широкого процесса.

А. Гризов: И последний вопрос. Что бы ты сказал читателям «ПЛАС», которые смотрят на эту новость с тревогой?

Читайте также:

Стейблкоины: стратегия внедрения для банков

Т. Аитов: Я бы сказал: смотрите на картину, а не на деталь. Цифровой рубль — это не про удобство и не про слежку. Это про выживание системы в условиях, когда внешние шлюзы могут быть отключены в любой момент. Метаданные — не инструмент контроля ради контроля, а элемент архитектуры, который делает систему управляемой и устойчивой. Для законопослушных граждан и бизнеса мало что меняется. Для тех, кто строил схемы на анонимности, меняется все. Но это не про «слежку» — это про то, что система становится целостной.

Цифровой рубль задумывался как современный инструмент расчетов. Но сегодня он становится инфраструктурой нашего суверенитета — со всеми вытекающими последствиями. Тема суверенитета в сфере платежей уже перестала быть экономической категорией. Сегодня это вопрос национальной безопасности.